Что · такое · хорошо · и · как · с · этим · бороться

Вообще, правильная монетарная политика – это такой могучий и недооцененный инструмент с точки зрения заботы о финансовом благополучии государства, что дух захватывает.
Вот представьте, 1967, к примеру, год. К британскому промышленнику приходит швейцарский, скажем, банкир и говорит буквально: «Ваша, мсье, задолженность составляет сто тысяч американских долларов – извольте оплатить». «Мы с экспортом как-то не очень, поэтому ничего, если в фунтах стерлинга?», - уточняет британский промышленник, выкладывая из карманов пачки разноцветных банкнот и выстраивая на столе изящные башенки из монет желтого и белого металлов. «Конечно, конечно, мсье, - потирает руки швейцарский банкир, - по текущему курсу, два с половиной доллара за фунт, итого сорок тысяч фунтов». «Вот, пожалуйста, 37 784 гинеи, 112 соверенов, 776 крон, 148 флоринов и 119 шиллингов. И два шестипенсовика для ровного счета. Как одна копейка. Один пенни то есть». «Упс», - только и может сказать швейцарский банкир, в то время как британский промышленник отправляется кушать porridge и читать утренний Times. По прошествии приблизительно двух часов, когда промышленник заканчивает свое знакомство со спортивной колонкой, из дальнего правого угла стола примерно из района дислокации двух шестипенсовиков раздается стон отчаянья банкира: «А где же, где же фунты? Мои денежки! Как мне считать ЭТО? ЭТО же все разное??». «О, сэр, это все очень просто, - не отрываясь от отчета о финале кубка четырех наций, отвечает промышленник. – Надо всего лишь принять во внимание, что одна гинея составляет четыре целых и две десятых кроны, а крона, в свою очередь, ноль целых и двадцать пять сотых соверена. Также не стоит забывать, что в одной кроне содержится две целых и пять десятых флорина, тогда как флорин можно приравнять ровно к четырем шестипенсовикам. Или к шести гроутам, любопытный факт». «О, будь все проклято», - выдыхает банкир, сползая в изнеможении под стол и в следующем действии нашей пьесы оказывается уже в Bethlem Royal Hospital, а попросту Бедламе.
Поневоле задумаешься, может и нам опыт перенять? А что, всего лишь еще одна деноминация. И тогда, представьте, приходите вы в банк Сосьете Женераль Пари, к примеру, и говорите: «Мы тут это… должны как бы… так вот ведь… получите уж», - и высыпаете горстку мелочи. «Что это?», - спрашивает клерк? «Это? Так известно чего, как же, гривенники». «А что есть grivennik?». «Так это… известно чего – три алтына да две полушки». «Мама, - говорит клерк, - уж нет уж, давайте-ка, доллары будут – тогда и милости просим». «Ну и ладушки, - просияв, говорите вы, ссыпая гривенники обратно в карман, - не хотите – как хотите, тут уж была бы честь предложена, как говорится. Так мы это… пойдем, что ли?». И уходите, финансово непобедимые, с карманами, полными полтин, пятиалтынных и двугривенных.

В городе Стамбуле рыбаки все как один в костюмах – брючных парах, а то и тройках – разве что без галстуков. Ловят с мостов, ловят с причалов, ловят просто с тротуаров улиц – сокаы, и проспектов – каддеси. Благовоспитанная рыба, будучи выловленной, приподнимает шляпу и говорит «мерхаба, эфенди», не докучая вопросами «чего тебе надобно, старче», поскольку и так знамо дело, чего надо. Рыба могла бы биться об заклад один к ста, что, попав на крючок, она незамедлительно прямо здесь же отправится на жаровенку, а с жаровни в разрезанную пополам свежую пшеничную булку в компании с крупно нарезанной луковицей. И проиграла бы она это пари только в том случае, если судьбой ей уготовано большое фарфоровое блюдо и компания таких же, как и она, раскрасавиц Босфора и Мармарики. Лежи себе, настукивай хвостом «Там-падибиди-дам», да жди, покуда не выберут. Правда, в конечном итоге все равно съедят, так что много ли толку в неземной красоте и «Там-падибиди-дам». Грустно должно бы быть стамбульской рыбе, но она оптимизма совершенно не теряет, так что в меню попадает исключительно рыба здоровая, веселая, бодрая и жизнерадостная. Во всяком случае, мне в Стамбуле унылая рыба не попадалась.
В городе Пекине рыбаки все как один. Европейский житель на лицо отличить их не сможет. Как и когда в городе Пекин ловят рыбу - установить не удалось. Вот китаец делает свое утреннее ушу, а вот бац – и он уже стоит на обочине возле грузовика и торгует рыбинами килограмм по семь – по восемь каждая. Любопытно, что виденные мной в Пекине и его окрестностях реки в силу своей ширины и глубины (точней их отсутствия) позволят рыбе таких габаритов ходить по дну только либо по течению, либо против него. Все попытки развернуться будут попросту блокироваться берегами. Так что дело здесь видимо в ушу, которое не ушу вовсе, а своего рода рыбацкое колдовство. Но у нас такому не учат.
Рыба в Пекине об заклад не бьется, смотрит на все философски, практикует дзен. Исключительно вкусна, особенно под кисло-сладким соусом.
В городе Москве рыбаки все как один разные. Есть те, которые используют снасти. Разнообразие снастей чрезвычайно велико – от палок с веревками до вполне себе приличных (во всяком случае, чисто внешне) спиннингов. Сидят себе рыбаки на бережку и плотвичек сантиметров по 10-15 дергают. И поскольку официальная наука наличие в Москва-реке рыбы категорически отрицает, то и рыбнадзора таким рыбакам бояться абсолютно нечего. А есть такие, которые снасти не используют. Городские власти вместо снастей предложили им достойную альтернативу в виде сетки - рабицы, которой покрыт берег во избежание размывания. В этой сетке рыба застревает, а студенты и прочие асоциальные элементы собирают ее в пакеты, видимо для секретных научных экспериментов. Других целей сбора рыбы в Москва-реке предположить не могу, поскольку чайки и кошки эту фауну не едят и интересует она только ворон, которые клюют ее в хвост и смотрят, что из этого выйдет. Но ничего не выходит. И слава богу, а то как бы чего не вышло. Поскольку рыба в Москве втрое бодрей и жизнерадостней стамбульской, практикует дзен только применительно к боевым искусствам и зорко смотрит во все четыре глаза, что бы эдакого стянуть. А по ночам странно светится и воет на луну.

Китайский язык – он вообще очень простой, чтобы там о нем не говорили. Нихао (с ударением на второй слог) – это первое, что вам скажет любой воспитанный китаец, просто чтобы завязать беседу. Нихао – это здравствуйте. Далее пойдут слова, значение которых нуждаются в отдельном пояснении.
«Лука-лука» и «чипа-чипа» скажет вам китаец, и вы, безусловно, должны понять, что его замечательные и первосортные товары определенно достойны самого пристального вашего внимания («лука-лука»), тем более, что из уважения к вашей почтенной персоне местный негоциант готов отдать их буквально даром («чипа-чипа»), то есть вдесятеро дороже их действительной цены. «Козя» - скажет вам китайский купец, что характеризует не вас (как кто-то мог бы подумать), а его удивительно качественный и совершенно необходимый в быту товар, произведенный из кожи лучшей выделки.
Если так сложилось, что представитель местного розничного бизнеса обратится к вам «дилюга» - не торопитесь кидать в него камнем – просто вы чем-то так ему понравились, что он уже практически считает вас своим другом, а может даже почти братом, и готов уступить пятнадцать процентов от стартовой цены лота. Если вы не дилюга, а, скажем, жена дилюги, или его сестра, или, в общем, иная барышня-дилюга – к вам обратятся «гуня» - это словоформа местного «гуньон» - девушка, адаптированная для нашего с вами варварского уха. Если же вы уже почтенная женщина – аборигены обратятся к вам «мадам», при чем тем самым тоном, каким Карлсон приглашал на танец Фрекен Бок. Звучит, надо сказать, незабываемо.
И под конец деловой беседы практически непременно прозвучит слово «акейла», от которого веет чем-то Киплинговским, джунглями и руинами беломраморного дворца раджи, давным-давно канувшего в Лету (Ганг, Брахмапутру). На самом же деле это всего-то чуть видоизмененное ОК.
Итак, переходим к языковой практике. Переведите следующее предложение: «Э, нихао, дилюга (гуня; мадам)! Лука-лука, козя чипа-чипа, акейла?».
Совершенно верно, в переводе это означает: «Здравствуй, о, достопочтенный господин, вызывающий у меня безграничную симпатию и уважение (о, прекрасная девушка, ослепляющая своей красотой; о, почтеннейшая и глубокоуважаемая госпожа)! Прошу, удостой своим вниманием мои товары самого высочайшего качества из кожи тончайшей выделки, которые я готов уступить тебе по настолько невероятно низкой цене, что можно сказать, что мы уже договорились».
Вот и весь китайский.
Ну, и напоследок вам ( Кремль китайский. ) Там, кстати сказать, Ролекс продают. Чипа-чипа.

В некотором царстве, в некотором государстве было место, пользовавшееся славой очень необычного и интересного. Все местные жители непременно его посещали, а некоторые особенно патриотичные подданные даже по нескольку раз на дню. Было в нем что-то такое вот эдакое, что даже и не объяснить, как ни старайся. Всех приезжавших непременно спрашивали и гвардейцы при въезде в страну, и трактирщик в трактире, а если доходило дело до августейшей аудиенции, то и Его Величество – а посетили ли вы, дескать, нашу главную достопримечательность, такое вот эдакое место, удивительно примечательное чем-то неуловимым и необъяснимым? И если еще не доводилось, то немедленно вели туда, взимали пятнадцать пфеннигов и показывали – вот оно, в самом деле необыкновенное, есть ведь что-то такое, правда, да? Вы чувствуете? И пришелец чесал в затылке, прислушивался, прищуривался, принюхивался и говорил: «а ведь и правда, действительно, что-то такое совершенно неизъяснимое присутствует, как бы и в воздухе, а как бы и не совсем, и вроде бы казалось бы – а ведь поди ж ты...», а дальше только и делал, что цокал языком и выпячивал нижнюю губу. И в путевых заметках его следом появлялась запись, что, дескать вот, был в замечательном месте, удивительно атмосферном, но без пафоса, не горы, не овраги и не лес, не океан, без дна и берегов, а в общем много вы потеряли, коль до сих пор ни одна из тысячи тысяч дорог, которые кружат нас по нашей жизни не заводила вас сюда, дорогие мои. И тысячи тысяч дорог, послушные движеньям пера путешественника, делали с тех пор небольшое дополнительное кружево, дабы завести его дорогих читателей в то замечательное и удивительно атмосферное (но без пафоса) место.
А однажды к этому месту привели какого-то совсем чудного иноземца. Тот почесал в затылке, прищурился, прислушался, принюхался, затем погремел в кармане оставшимися девятьсот девяносто девятью рейхсталерами и восьмьюдесятью пятью пфеннигами, да и построил на этом месте завод. Достопримечательное, а в первую очередь удивительное и необыкновенное место конечно по-первости подвинулось, едва успев отскочить от административного корпуса, чуть не прищемившего ему хвост. И вроде бы все чуть было не пошло как и было, по-прежнему. Но тут кружева дорог наворожили еще одного иноземца, который тоже прищурился, принюхался, позвенел талерами и поставил фабрику. И тут уж место вконец разобиделось, и больше его с тех пор никто не видел.
А некоторые, я слыхал, так и до сих пор об этом жалеют...

Когда я был маленький, моя матушка, в настоящий момент педагог с без малого сорокалетним стажем, а тогда можно сказать еще неофит, пошла на поводу у прогрессивных методик и решила протестировать меня на предмет моего развития, как художественного, так и вообще. Согласно этому тесту, развитому и одаренному ребенку (то есть мне, как мама тогда думала) полагалось нарисовать массу всяческих квадратиков, кружочков, домиков, облак и всего такого прочего. Подсчитав и проанализировав всяческие там кружочки, квадратики и прочие красоты в моем исполнении, тест сказал маме: "Поздравляю, Ваш сын - дебил!" и лучезарно улыбнулся. С другой стороны не менее лучезарно улыбался маме я. В такой обстановке всеобщего благодушия было принято решение не допускать меня к изобразительным искусствам.
Однако, лет десять назад не доглядели и я к изобразительному искусству таки самоподпустился. И сегодня нашел в старом блокнотике вот такую картинку десятилетней давности.

Это крыса, если кто не понял :)
С каковым новым годом я вас всех категорически и поздравляю :)

ru_sok
"Остановка вино-водочный магазин, следующая остановка - середина очереди".
Сдавшиеся в руки правосудия критиков поймут :))

Тетенька с контроля одновременно свистела в свисток, звонила в звонок, размахивала руками и вращала очами. А внизу, по второму пути, на рельсах у выезда из тоннеля стоял юноша, патетически раскинув руки в стороны, как Кейт Уинслет в Титанике, и громогласно вещал: «Где этот ваш поезд?! Пусть меня немедленно собьет поездом! Эта жизнь недостойна! Не хочу! Пусть поездом собьет меня!». К тому моменту, когда на платформу из вестибюля спустился милиционер с палкой наперевес и недоброй физиономией, кучка зевак с любопытством вглядывалась в тоннель в надежде увидеть, не едет ли там что-нибудь большое и интересное. «Стой где стоишь, идиот!», - моментально оценив ситуацию, скомандовал постовой. «Как вы разговариваете с молодым человеком?, - возмутилась женщина лет тридцати пяти, слегка навеселе, - с ним надо говорить ласково, я психолог с н-дцатилетним стажем, у мальчика шок!». «Это у меня шок, а мальчик ваш пьян в сосиску», - ответил постовой и повернулся к только-только подбежавшей дежурной по станции. «Напряжение сняли?». «Нет пока». «Ну так снимайте, чего ждем-то?». «Да, я сейчас, я уже», - засуетилась дежурная, дернулась в одну сторону, затем в другую, и, наконец, определившись с направлением, побежала, на ходу крикнув: «Только на пути не прыгай, без машиниста-инструктора не положено». А тем временем, психолог лет тридцати пяти, слегка навеселе, сюсюкала с юношей: «Ну что ты, милый, иди сюда, не надо под поезд». «Надо!», - сказал, как отрезал, милый, и в то же время, найдя в лице женщины такую внимательную аудиторию, повернулся к ней, одновременно качнувшись в сторону контактного рельса. «Мне – надо! Пусть меня раздавит! Собьет! Жизнь! Поезд!», - и даже не очень твердо топнул ногой, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, какой он серьезный самоубийца. «Так, психолог, уйди от греха», - отодвинул женщину в сторону милиционер. «А ты, балбес, стой где стоишь, поезд сейчас будет, я уже вызвал». «А чо эта стой, где стоишь?, - подбоченившись, запротестовал возмутитель спокойствия, - мне может туда надо?!», - и сделал еще пару неловких движений в сторону контактника. «Еть, сволочь», - крякнул постовой и прыгнул на пути, - «уйди к стенке, придурок, током же шарахнет». «Не трогайте мальчика, у мальчика шок!», - заверещала психолог, уводимая к выходу невесть откуда взявшимся спутником. Спутник, слава богу, продолжал достаточно решительно подталкивать ее к лестницам, приговаривая: «Пойдем, пойдем, маленькая. Говорил же я, поедем на машине, а ты – нет, метро, как все. Покатались?».
«Сняла! Сняла напряжение!», - радостно кричала возвращающаяся дежурная. «Славик, куда ж ты прыгнул-то, ведь нельзя ж, без машиниста-то, без инструктора». «Торцевую дверь открыли?». «Не, а надо?». «А этого я как выведу?», - кивнув на парня, спросил постовой. «Ой, точно. Я сейчас, я мигом», - заверила дежурная и вновь куда-то упорхнула. «Ну что, пойдем, брат». «А поезд? Мне нужно, чтоб поезд», - забеспокоился юноша, совсем как ребенок, которому обещали шоколадку, а подсовывают котлету. «Будет тебе поезд, - усмехнулся постовой и взял неудавшегося самоубийцу под локоток, - всё тебе сейчас будет».
А всего пятнадцатью минутами позже в комнате милиции бузотер ревел в голос, размазывая слезы по щекам. «Ы-ы-ы… На концерте… а-а-а… она мне очки дала, подержать… А я уронил и разбил… Ы-ы-ы… А она ушла-а-а… всё-о-о… Всё кончено… О-о-о… ушла навсегда-а-а…», - в красках повествовал юноша. Милиционер сидел, подперев щеку ладонью, и устало смотрел на обладателя разбитого сердца. Потом вздохнул и сказал: «Так, ладно, тихо. Я все понял. Деньги есть?». «Есть, - парень вынул из кармана пригоршню купюр различного достоинства, - вот». «Что – вот?», - покачал головой милиционер. «Иди завтра, покупай на них цветы и неси своей любимой. А потом с ней вместе иди, покупай ей новые очки. И всё». «Она не пойдет», - категорически возразил юноша. «Это еще почему?». «Потому что она ушла, - всхлипнул страдалец, - навсегда». «Ну, тихо! Она ушла, а ты придешь. Вот и вся проблема». «Вы думаете?», - робко спросил юный Ромео. Постовой вздохнул, пристально посмотрел тому в глаза и, чеканя каждое слово, сказал: «Я, блин, уверен». И, выждав немного, продолжил уже совершенно будничным тоном: «Ну, что сидишь? Иди уже, свободен».
А потом… а потом не знаю даже. Наверное, все были счастливы. Так или иначе.

Дорогие мои друзья!
Так уж получилось, что где-то раз в год я пишу не просто какие-то рассказики, а посты, так сказать, в форме лытдыбра. На сей раз хочу сказать следующее:
лытдыбра не будет :). Вместо этого я перед вами извинюсь за то, что практически никогда и практически никого не комментирую. Однако, этому, увы, есть несколько причин (Постскриптум: как выяснилось в процессе написания - целых две) :). Во-первых, как правило, на работе хватает времени только чтобы прочитать френд-ленту и что-нибудь запостить самому. Но это, конечно, отмазка, знаю :)
А вот во-вторых... Мне очень нравится то, что я читаю в ваших журналах, но вот внятно откомментировать я, как правило, этого не могу. Просто писать "+питьсот" как-то не очень хочется, а когда доходит до желания действительно высказаться по поводу прочитанного - моя голова немедленно прикидывается костью. НО:
а) обещаю исправиться и начать-таки комментить :)
б) когда моя голова начнет делать вид, что думать и формулировать она не в состоянии, где-то раз в месяц буду давать ссылки на ваши тексты, которые неоткомментировал, а хотел бы.
Прямо вот сейчас и начну.
Перво-наперво, спасибо tjune4ka за вот этот вот пост. Честно, открыл уже, чтобы высказаться, но кроме рекомых "+пиццот" так ничего и не придумал, увы. А пост зацепил.
Еще спасибы feline_tea буквально за все посты подряд и сожаления, что mr_pif отчего-то пропал больше чем на месяц уже :)
Ну и dimkin, конечно же. Традиционно для меня без комментариев, хотя и обещал комментить :)))
Ну, собсно, как-то так :)
А, да, С НАСТУПАЮЩИМ ВСЕХ! :)

Любовь не очень-то разбирает, кто станет ее следующей жертвой. Она просто нападает из засады, впивается коготками и начинает откусывать от сердца по кусочку. А уж чье это сердце будет: учителя или инженера, врача или сантехника, хоть просто прохожего без имени и названия, а может даже представителя власти – ей все едино.
Влюбился как-то постовой Саша, безоглядно, безрассудно, просто потерял голову. Все бы ничего, с кем не бывает, только вот предметом обожания была простая украинская барышня, приехавшая на заработки, ныне торговавшая у метро мороженым, а в совсем недавнем трудовом прошлом имевшая опыт, о котором в приличном обществе не говорят вовсе, ни в слух, ни шепотом. Проституткой она была, чего уж там темнить-то. Да и будем откровенны до конца, не то, что была, а и на тот момент профессиональных навыков не утрачивала, регулярно поддерживая себя в форме. Не сказать, что общество милиционеров неприлично, но в силу простоты нравов эта информация была секретом полишинеля, так что в принципе все всё знали – и кто ее поддерживал в форме, и в какой именно форме осуществлялась эта поддержка, ну и так далее. А Саша, выходя на смену, запирался в комнате, пил горькую и плакал, громко шмыгая носом и невнятно сетуя на жестокую судьбину. А после смены, щурясь красными глазами и натужно улыбаясь, нес возлюбленной цветы и увозил домой в Бутово. ( читать дальше )

Выхожу из подъезда, а возле выхода на батарее сидят, прижавшись друг к дружке, три замерзших девчонки лет по семь, по восемь, как воробьи на ветке, и разговоры ведут, которых я как-то совсем почему-то от них не ожидал. Не о новогодних подарках, не о кукле Барби и ее друге Сэме (или Бене, или как там его, не знаю). Не об одноклассниках-дураках и задирах, и не об одноклассницах-задаваках и ябедах, и даже вовсе не о вкусных яствах, шоколадных и не только, которые только могут пригрезиться ребенку на морозе. Нет. Даже не просто «нет», а отнюдь.
«Александр Сергеевич Пушкин. Зима, крестьянин, торжествуя…», - нараспев начинает одна из них, а остальные тем временем уважительно внимают мнению Пушкина о зиме, не перебивая и не спеша дискутировать, дескать, постойте, коллега, но авторство цитируемого произведения принадлежит Николаю Алексеевичу Некрасову, как это чуть было не сделал я. «Хорошие девочки, - сказал я про себя, - только Пушкина от Некрасова отличить не могут». И пошел дальше по своим делам. Кстати, самому было приятно, что еще и Некрасова по имени-отчеству вспомнил, тоже штришок такой интересный.
Всего где-то часа через два, не то, чтобы снедаемый сомнением, но на всякий случай я позвонил маме: «Скажи мне, мама, как педагог с тридцатилетним стажем человеку с полутора высшими гуманитарными образованиями: Зима, крестьянин, торжествуя – это Пушкин, аль Некрасов?». «Учи тебя, учи, сынок, - ласково ответила мама, - а всё без толку. Ну конечно же Некрасов», - и снисходительно улыбнулась. «Чему сейчас только детей в школах учат», - критически заметил я, и удалился, гордый своей литературной подкованностью, и даже эрудированностью.
Однако же, эта простая, по сути, история, отчего-то никак не шла из головы. «Ну-ка, свет мой Яндекс, скажи, кто написал «Зима, крестьянин, торжествуя», - задал я поисковнику вопрос и провокационно в строке запроса приписал «Некрасов». «Балда, - ответил Яндекс, - это ж Пушкин, Александр, блин, Сергеевич!». И провокационно в ответах на запрос приписал «позор». «Это что за шутки, - возмутился я, - ну-ка, покажи-ка, где это такое написано?». «Да вот же, ёлки-палки, в Евгении Онегине, в пятой, разумеется, главе. Проще простого же», - ответил Яндекс и тяжело вздохнул.
«Мама, - со всей возможной серьезностью сказал я в трубку минутой позже. – Кто мне сказал, что Зима, крестьянин, торжествуя – это Некрасов?». «А что?», - невинно поинтересовалась мама. «Так это ж Пушкин», - возмущенно заявил я. «Конечно Пушкин, - не теряя самообладания ответила мама, - Евгений Онегин, а что?». «Так зачем ты сказала, что это Некрасов?». «Кто, я??». «Нет, наверное Николай Николаевич Дроздов в передаче В мире животных», - подумал я, но спорить не стал, потому как бесполезно. А сказал я на самом деле: «Ну, Пушкин, так Пушкин, и бес бы с ним», - и пошел отчаянно стыдиться своего невежества.
А в школе у нас правильно детей учат, молодцы. Меня бы так учили.

УДИВИТЕЛЬНЫЙ МУДРЕЦ.

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был Удивительный Мудрец. Не было такой тайны под луной, объяснения которой он бы не знал; не было такого языка, на котором он не смог бы до чего-нибудь договориться; не было такой науки, в которой кто-либо из живущих преуспел бы больше, чем он. Голуби на Ратушной площади делились с ним своими секретами, ветер приносил новости со всего света, а книги дома прямо с полок зачитывали подборки самых важных знаний, в них содержащихся, так, что даже не было необходимости их открывать и ломать глаза над старинными готическими шрифтами. Прекрасная Принцесса бегала к нему в отрочестве с домашними заданиями по арифметике, а чуть повзрослев, рассказывают, с удовольствием приглашала к себе на чай с домашним печеньем и беседами о космологии. Или косметологии, тут рассказчики немного путаются, как правило. Да что говорить, даже сам дракон, живущий неподалеку, невзирая на всю свою мудрость, свойственную драконам от природы (а может напротив, благодаря этой мудрости), настолько уважал энциклопедические знания нашего героя, что с удовольствием консультировался у него в вопросах генеалогии окрестного рыцарства. Ведь всегда лучше иметь максимальное представление о том, что может оказаться твоим обедом.
Разумеется, Его Величество Король не мог обойти своим вниманием такого уважаемого человека. День за днем все чаще и чаще летели из королевской резиденции к Мудрецу гонцы с разнообразными вопросами и спешили, не разбирая дороги, вестники от Мудреца к Его Королевскому Величеству с единственно правильными ответами. И иной день так часто приходилось бегать, что, бывало, столкнутся на улице, потрут ушибленные лбы и встанут посередь дороги, хлопая глазами, забыв, кто же из них, собственно еще с вопросом, а кто уже с ответом. Короля, как личность разностороннюю и любознательную, интересовало буквально всё: от алхимии до колониальной торговли, а на самом деле в глубине души Его Величество всё ожидал, когда же Мудрец ошибется – никому не понравится терпеть рядом с собой такого безупречного всезнайку, особенно, когда ты помазанник божий. ( читать дальше )

ГОСПОДИН ПЕРВЫЙ МИНИСТР.

В некотором царстве, некотором государстве жил да был Первый Министр. Никто, конечно, не считал, какой он там на самом деле, первый, или, скажем, девятнадцатый, просто с чьей-то легкой руки его однажды Первым Министром назвали, да так с тех пор и повелось.
Первый Министр был личностью при дворе совершенно незаменимой. Проснется, допустим, Его Величество Король с утра пораньше и тут же прокричит: «Где, дескать, мой Первый Министр?». «Здесь, Ваше Величество, - тут же услужливо зашелестят придворные, - где-то рядом, только что видели». «Ну, хорошо тогда», - скажет Король, перевернется на другой бок и засопит умиротворенно в подушку. «Принцессе с добрым утром передавайте, как проснется», - пробормочет только сквозь дрему, да заснет окончательно.
Или, к примеру, за августейшим обедом соизволит Ее Высочество Принцесса поинтересоваться: «А не видали ли Вы сего утра батюшкиного Первого Министра?». «Как же, как же, - залопочет, приседая в реверансе, гоф-фрейлина, - только что встретила, кланяться велел». «Какой славный у нас Первый Министр, - замечала Ее Высочество, - случись что – всегда под рукой, всегда к нашим услугам, очень мило с его стороны», и сосредотачивала свои усилия на сливочной помадке.
Во всем в королевстве чувствовалась забота Первого Министра, во все тонкости он вникал, не было ничего, что было бы обойдено его вниманием. Собирает ли пейзанин яблоки, а Первый Министр тут как тут. «Ну-ка, - говорит, - любезный, как в этом году урожай? Славные ли яблочки удались, да много ли? Клади-ка в коляску, а то мне по государственной надобности необходимо знать, как каждое яблочко уродилось, каждой травинке как растется, не нужны ли улучшения какие». Травинки, впрочем, в колясочку не укладывал. Или пекарь выпечет каравай, а Первый Министр тут же интересуется, печется о благе государственном, блюдутся ли, понимаешь, статуты о хлебном качестве, и сам очень подробно пробовать не брезгует. Да оно и понятно – сам не сделаешь, кто за тебя сделает? А не проверишь – далеко ли до беды. Здесь яблоньку не польют, там муки в хлеб не доложат – а там, не ровен час, и в золото чего добавлять удумают.
И все бы хорошо, цвести бы да процветать королевству под мудрым неусыпным руководством Первого Министра, да какой-то недоброжелатель доложил Его Величеству, что в покоях Министра висит портрет Короля, а вместо монаршего анфаса – зеркало. И бог его знает что Его Величеству об этом подумалось, но, говорят, в гневе он был в страшном, и отправил Первого Министра в отставку. Хотел было вместо него Брандмейстера назначить, но тот уже в художники подался, а какой из художника Первый Министр. Так, в десятке, разве что.

ГОСПОДИН ПОЧТЕННЕЙШИЙ БРАНДМЕЙСТЕР.

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был брандмейстер. Это был выдающийся брандмейстер, таких теперь и не сыщешь, да и в ту пору подобных ему было еще поискать. Насосы и рукоятки шлангов, каска и ременные бляхи его сверкали так, что королевские гвардейцы, завидев брандмейстера, оба впадали в депрессию, а сытая и ухоженная кобыла пожарного департамента лоснилась и сияла так, что при виде ее впадали в депрессию насосы, рукоятки шлангов, каска и даже недалекие ременные бляхи. Король так гордился своим брандмейстером, что произвел его в министры (а это, поверьте, случалось далеко не с каждым) и даровал титул Почтеннейший Брандмейстер. Долгие годы не знавшие пожаров подданные, уж не знаю, с умыслом или без, звали его Почетный Брандмейстер, а детвора бегала за ним по улицам и дразнясь кричала: «Здравствуйте, господин Почти Брандмейстер! Как поживаете, господин Почти Брандмейстер».
Но что бы там не кричала детвора, а пожаров в королевстве не происходило действительно давно. Камины в домах горели ровно и аккуратно, не шипя рассерженной кошкой и не отплевываясь головешками, а кучи осенней листвы соглашались загораться лишь при наличии письменного разрешения самого Брандмейстера, предписывавшего им гореть ровно, быстро и не превышая границ дозволенного по высоте, длине и ширине. Не знаю, правда, была ли в этом заслуга нашего героя, или же это просто сказывалась вековая тяга к дисциплине. А вот когда привлеченный блеском местной ярмарки в пределах королевства появился дракон, брандмейстер действительно отличился. Сперва, конечно, о своем долге по борьбе с драконами узнал очередной претендент на руку, сердце и приданое Ее Высочества Принцессы, но, как вскоре выяснилось, претендент оказался никаким не принцем, а всего лишь славным драконьим завтраком. Зато когда навстречу огнедышащему чудищу выехал наш брандмейстер во всем своем блеске, ему не пришлось даже толком браться за дело – дракон, впечатленный насосом, рукоятками шлангов, каской и в особенности ременными бляхами не смог извлечь даже мало-мальски внушительную струйку дыма и с позором удалился на болота, откуда уж боле не казал носа. Впрочем, многочисленные женихи принцессы в дальнейшем вполне удовлетворяли его аппетит и позволяли поддерживать себя в достаточно округлой форме.
А брандмейстер, будучи, казалось бы, в зените своей славы, стал тосковать, особенно к осени, когда зарядили долгие и нудные дожди. «Ну что я за герой такой», - вопрошал он у трактирщика, прихлебывая из оловянной кружки кюммель, - «я ведь так и не совершил даже ничего геройского». «Так ить не горит ничего», - отвечал трактирщик, раскуривая трубку с крышечкой, чтоб из нее не выпрыгнули и не набедокурили угольки. «Так ведь не горит!», - стукнул кружкой по стойке брандмейстер. «Именно что – не горит! А я зачем здесь? Что я здесь делаю? За последние лет пятьдесят что и горело – так это шапка у ярмарочного вора, и то без меня управились. Как сговорились. Дракон вон – и тот пшик один, у тебя от трубки огня больше, чем от этого дракона», - тут трактирщик смущенно крякнул и сунул трубку в бочку с водой. «Да еще и дожди эти», - продолжал брандмейстер, - «тут и загорись что – все без меня и так зальет. И речка из берегов выходить повадилась, и сырость такая, что руда в рудниках ржавеет. А ведь я еще молод, мне б еще тушить и тушить. А тут все один к одному – не дождь – так речка, не она – так еще что. Нет, ненужный я, выходит, человек, трактирщик, ненужный совершенно».
И тут трактирщик повозражает-повозражает чуть для приличия, да и перестанет, потому как под такое настроение звонкие талеры все быстрей и быстрей перетекали из кошеля брандмейстера в его, трактирщика, обитый медью сундучок. И хоть ему, трактирщику, было ох как жалко нашего героя, содержимым своего заветного сундучка он дорожил больше.
Пожил, пожил так наш брандмейстер, потосковал, потосковал, да испросил себе у его величества пенсион и удалился от дел. Там сажал он себе овощи да писал картину «Нерон, поджигающий со всех сторон Вечный Город Рим» масляными красками. Но так и не дописал, в итоге, правда. Не успел.

СКАЗКА О ПРИНЦЕССЕ И СВОБОДОЛЮБИВОМ МАРКЕ.

В некотором царстве, некотором государстве жил да был король (видимо, это всё-таки было королевство). Жил он ни бедно, ни богато, но на хлеб с маслом хватало. А иногда по воскресным дням, если накануне Его Величество не слишком поздно возвращался из трактира, прислуга Марта даже готовила пирог. С яблоками.
А ещё была у короля дочь. Её высочество Принцесса. Очень красивая была девушка, и я б давно закончил своё повествование свадьбой, ибо отбоя от женихов не было, да вот только разговор у неё с женихами короткий. Например: “Какой же Вы милый. нет лучше “ты”. Какой же ты милый, Фриц. (Фриц мгновенно тает.) ты знаешь, я подумала... Ведь ты меня любишь? (Проснувшийся Фриц: “Да, да! О, да! Конечно, о принцесса!”) так вот я подумала: ведь любовь может творить чудеса! (Бедняга рассеянно кивает головой.) Ах, как бы я хотела, чтобы кто-нибудь самый-самый замечательный совершил бы ради меня какой-нибудь подвиг!” Фриц восторженно улыбается в унисон с ней, но вдруг: “Да, Фриц? Ну, Фриц? Ну же, Фридрих?!..” И разгромленный Фридрих Аурелий, принц Гольстбрахерский, даже не заехав домой, в свой родной Гольстбрахер, в золочёных консервных доспехах едет погибать ради любви в лапах какого-либо безучастного к его переживаниям дракона. Драконы вскоре стали все как один сытыми и лоснящимися, а прислуга Марта всё реже готовила пирог с яблоками, так как король все позже и позже возвращался из трактира.
Иногда король говорил: “Ваше Высочество, послушайте старого, мудрого человека: наш сосед, принц Кенингсфельдский имеет две тысячи золотых годового дохода, а это, поверьте, ничуть не хуже дракона и даже двух”, на что Принцесса отвечала: “А зато принц Бургский - художник, и он обещал мне убить Зелёного великана-людоеда и обратить в бегство двести пятьдесят арабов”, а в тайне мечтала о подвигах и того, и другого, и вскоре оба кончали свой путь на Земле в чьих-либо желудках.
А временами Принцесса говорила прислуге: “Ах, Марта, я - роковая женщина! Сколько несчастных погибло от любви ко мне!” И тогда Марта раскуривала свою трубку с чёрным крепким табаком, а Принцесса думала, как хорошо быть птицей и забиралась грезить на чердак.
Однажды, в одной из галерей, Принцесса встретила придворного барда Марка. Он сидел на подоконнике и всей пятернёй скрёб трёхдневную щетину. Завидев Принцессу, он молвил: “М-м, привет”, и Принцесса, восхитившись его храбростью, не преминула в него влюбиться и также послать за драконом. Он сказал: “Ладно” и ушёл. Всю ночь Принцесса мечтала, как она, вопреки досужим сплетникам, сделает храброго музыканта принцем, и сей же час выйдет за него замуж, однако на утро она, к своему удивлению, обнаружила его на кухне поглощающим огромный окорок и запивающим его из бутылки с дешёвым аперитивом. И на следующее утро тоже. И на следующее. “Но, Марки, дорогой, ты же обещал!” “Угу, ладно” - ответствовал Марки, и на следующий день никаких признаков приготовлений к тяжёлому и опасному походу не появлялось. Принцессу это беспокоило, однако каждый вечер она ложилась спать в полной уверенности, что через неделю, а то и того меньше её Марки вернётся преданным и любящим, с возами, гружёными драконьими головами, и все её соседи умрут от зависти, объедаясь на свадьбе салатами. “Обязательно так и будет, ведь он так меня любит!” - говорила себе Принцесса после очередного вечера в галерее, где прекрасный бард пел ей очень милые песенки и несколько раз просил дозволенья поцеловать барыне ручку-с.
Однажды Принцесса не спала всю ночь, мечтая о семейном счастье, так как накануне добилась твёрдого обещания идти за драконами, в подтверждение чего был даже извлечён старый грязный вещевой мешок. Отправляясь рано утром в сад, чтобы немного развеяться, она заглянула на кухню, но увиденное там было почище всяких драконов. Марта глупо хихикала в объятьях барда и чирикала: “Ах, оставьте, право же, герр Марк, экие вы бесстыдники.” “Не могу, фройлейн Марта, - отвечал Гроза Драконов, - уж больно вы сахарная, прямо-таки мочи нет, какая сахарная”. И фройлейн Марта, довольно и счастливо повизгивая, с нежностью отмахнувшись от ухажёра полупудовой скалкой, убежала делать фрикадельки к королевскому завтраку. А Марк, заметив остолбеневшую Принцессу, сказал: “Ну я, это, за драконами, как договаривались”, и исчез, впрочем как и двадцать золотых талеров и любимый перстень короля с рубином.
Вот здесь и заканчивается сказка о Принцессе и свободолюбивом Марке, и начинается другая, в которой Принцесса, оправившись от шока, вышла замуж за французского комедианта, затем за испанского комедиографа, затем за тунисского декоратора, затем за русского князя, после чего следовали алкоголик-швейцарец, гусар-поляк, американец-фабрикант, сын американца-фабриканта, мистер О’Шелли - ирландец, и, наконец, владелец табачной лавки в Акапулько, чьей вдовой она и преставилась в покое и достатке в возрасте восьмидесяти шести лет.

Продолжение хотите? :)

Вот, скажем, юрист – что это за профессия? Какой с нее толк, если отменить деньги и акты гражданского состояния? Высади юриста на необитаемый остров – и что он там будет делать? Кому он будет вчинять иски и составлять претензии? Так что, отбросив условности – совершенно ненужная профессия.
Тогда как оператор почтовой связи пятого разряда это совсем другое дело.
Когда я имел силенку и служил на почте, я по молодости лет и юношескому неразумению не гудел. За меня это делали работники почтового ведомства прочих, более значимых, разрядов. К примеру, когда гудел Данилыч, губы у всех складывались в трубочку и говорилось: «У-у-у». Затем нижняя губа выпячивалась, качалось головой и уважительно, очень уважительно провозглашалось: «Данилыч загудел». И это было даже не новостью, а вестью, без малого планетарного масштаба. А когда гудел Студент, голова немного наклонялась набок, глаз ехидно прищуривался, и у окружающего пространства спрашивалось: «Ну что, Студент, загудел?». И окружающее пространство посмеивалось в ящики с посылками, но не спорило, против фактов же не попрешь, действительно загудел, чего уж там. А если случалось, что гудела Ирина Анатольевна, начальница, все радовались, как родители радуются первой школьной пятерке своего ребенка, ходили гоголем и хвастали друг перед другом: «О, Ирка-то, загудела!». Дескать, не гляди, что начальница, а немного еще поработает – и человеком станет.
А я не гудел. Я ходил вокруг, полон гудящих новостей, и говорил: «Мужики, машина пришла, разгружать бы». И тогда объявлялся перекур. Перекур вещь серьезная, исполняется сидя, молча и сосредоточенно. Это уже потом, когда забивают козла и травят анекдоты, можно и отвлечь, тут можно и водителю подойти, сказать, дескать, мужики, мне еще туда… и оттуда… и это… и того этого… И мужики доиграют и пойдут работать, и буквально ни слова не скажут, надо значит надо. А когда перекур – тут уж не замай. Потому как право имеем.
Посылки – это варенья, соленья и шерстяные изделия домашней вязки. Они пахли едой и козами, если принюхаться, то дождем, огородом, печкой, лавочкой, в общем деревенькой. Реже посылки - это книги разрешенного содержания. Эти в силу свежей полиграфии пахли деньгами, а если принюхаться – книгами разрешенного содержания. Раз в месяц, а то и реже, попадались заграничные посылки – от них веяло Америкой, пароходом, самолетом и жвачкой бубль-гум. Над ними расправлял крылья дух Синатры и пел «Нью-Йорк, Нью-Йорк», но недолго, потому как варенья, соленья, книги и носки. Из машины и в машину. Из Рочегды в Москву, и из Москвы в Колышлей.
А когда дело доходило до зарплаты, после минутного ажиотажа почтовое отделение пустело моментально и бесповоротно, и ни Синатра, ни Рочегда с Колышлеем не могли этому помешать. И гудели. Но поочередно и врозь. Потому что если, скажем, Данилыч со Студентом загудит – кто потом скажет: «У-у-у, Данилыч загудел», и уважительно поцокает языком? А без этого гудеть никак нельзя, без этого уже просто пьянство какое-то получится.

По верхушкам дерев скачет ветер, прыгает и мечется, не знает, где бы ему остаться. Тут море царапает берег, тщетно пытаясь выбраться Афродитой Пенорожденной, откатывается и вновь карабкается. А ветер то ерошит морю волосы и слегка подталкивает в спину, то присядет у кромки и примется играть с камушками да водорослями.
А там горы полулежат на берегу, подставляя солнцу свои бока. Горы в темных очках, горы с транзистором под ухом, горы, как сонные волкодавы, не обращающие внимания на расшалившихся детей. Ночью, когда их никто не увидит, они спустятся к морю и поплещутся немного, тихо-тихо, чтоб никого не разбудить, еле слышно ухая от удовольствия и тучно сопя. А пока солнце массирует им плечи, и ветер, прибежав от моря, трется об их ноги, выгибая спину и мурлыча, как сытый кот.
А верхушки дерев между морем и горами машут ветру зелеными платочками: «До свидания, ветер, убежавший к морю… До свидания, ветер, бегущий к горам»…

Продолжение следует...